два туманных хокку

Пыжится фонарь
Не зная,
Что сегодня туман.



Только верхушки
Сосен видны в тумане
Только верхушки.

хокку

В хокку важен удар, застать жизнь врасплох в решительном и типичном жесте. Но за этим ударом остается упругость материала, до и после, фактически, целая жизнь, которую надо уметь вычитать.

Нерастаявший снег
Новой весне вдогонку
Грозит кулаком.

О чем это хокку? О приходящей весне? О старости, которой уже не стать молодой? Почему снег грозит кулаком? Это вызов молодых или стариковское брюзжание?
А может, здесь важнее наблюдатель, который с улыбкой следит за раскричавшимся снегом?

Я вслушиваюсь в медленное движение аккордов и слышу только одно: лес, медленный скрип шагов по снегу, еще более медленное падение снега по вертикали и тихий гул, источаемый множеством деревьев. Почему я слышу этот лес? Я не знаю… Но он всегда рядом, стоит лишь начаться музыке. Заметенная тропинка, на ней черный силуэт. Ночь, но контуры каждого дерева видны с такой отчетливостью… Лес затягивает глубже и глубже в свое лоно. Каждое дерево поет. Каждое дерево – нота огромного хорала, вдоль которого я иду вглубь черного леса.
Вот и снова – зима. Год растворился и затворился заново. Каждый год я вхожу в этот лес, в этот хорал – а раструбы деревьев полны гулкой силой черного звука. По белизне нотного стана я иду, и мне тепло, меня греет звук мириад деревьев.
Что я делаю здесь, в этой комнате, вслушиваясь в слабый отголосок этого гула в черном аккордеоне? Как дошло до этой жаркой страны вьюжное отчаяние северного ветра? Как перенесся сюда мой лес, которым я живу превыше собственной жизни?
Я здесь или там – в лесу, все глубже и глубже, там где смыкаются ноты в один бесконечно белый звук? Дерево мелькает за деревом, они идут хороводом, гордые стройные звуки, они вплывают в мой сон и в мой день, они уносят мой мир – и что делает здесь эта фигура, обнимающая черный аккордеон?
И день, и ночь, и мир, и снег, и хорал, и смерть, и звук, этот тягучий сладостный звук…